Archives for February 2007

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Падре Джанкарло Фонтана

Я видел, как она пришла к воскресной мессе – по обыкновению, с ребенком на руках. Я знал, что у нее – трудное время, но вплоть до этого дня думал, что обычные и неизбежные в браке неурядицы рано или поздно сгладятся сами собой, благо оба супруга просто излучают Добро.

Целый год она не приходила по утрам со своей гитарой славить Пречистую Деву – была занята маленьким Виорелем, которого я имел честь окрестить, хоть и не мог припомнить ни одного святого с таким именем. Но воскресную мессу посещала исправно, а по окончании службы, когда остальные прихожане покидали церковь, мы всегда разговаривали. Она утверждала, что я – ее единственный друг, что мы вместе поклонялись Небесному, но теперь должна поделиться со мной вполне земными заботами.

Она очень любила Лукаса; он был выбран ею в спутники жизни; он стал отцом ее ребенка; он отказался от всего и нашел в себе мужество создать свою семью. Когда начались первые трения, она пыталась убедить его, что все это временно – просто сейчас она должна уделять много времени сыну, хоть и не собирается растить из него изнеженного барчука, и очень скоро предоставит ему самому отвечать на вызов, бросаемый жизнью. Пройдет совсем немного времени – и она вновь станет такой, какой была при первых встречах, а может быть, – и лучше прежней, ибо только теперь сознает свои обязанности и ответственность, которую налагает сделанный ею выбор. Ничего не помогало – Лукас по-прежнему чувствовал себя отвергнутым, Афина же пыталась разделить себя поровну между супругом и сыном – отчаянно, но безуспешно, ибо постоянно приходилось выбирать кого-то одного, и этим одним, разумеется, становился Виорель.

Сколь ни скудны были мои познания в психологии, я отвечал, что не впервые сталкиваюсь с подобными проблемами, что все мужчины в таких ситуациях чувствуют себя лишними и ненужными, но это – пройдет, как проходило у большинства моих прихожан. Как-то раз Афина обмолвилась, что, быть может, все же немного поторопилась – романтический образ юной матери мешал ей в полной мере осознать всю сложность реальных, а не надуманных проблем, неизбежно возникающих после рождения ребенка. Но теперь уже поздно – сделанного не воротишь.

Потом она спросила, не возьмусь ли я поговорить с Лукасом, который никогда не появлялся в церкви – то ли потому, что был неверующим, то ли – чтобы провести воскресное утро с сыном. Я изъявил готовность – пусть только придет по своей собственной воле. Но едва лишь Афина собралась попросить его об этом, как грянул настоящий кризис, и Лукас ушел из дому.

Я посоветовал ей набраться терпения, но Афина была ранена, можно сказать, в самое сердце. Ее ведь однажды уже бросили, так что всю ненависть, которую она испытывала по отношению к своей настоящей матери, она автоматически перенесла на мужа, хотя впоследствии, насколько я знаю, у них установились вполне дружеские отношения. Но тогда не было для Афины греха более тяжкого, чем разрыв семейных уз.

Она продолжала посещать церковь по воскресеньям, но после мессы сразу же возвращалась домой: сына-то оставлять теперь было не с кем, приходилось брать его с собой, а он плакал, отвлекая молящихся. Однажды нам все же удалось поговорить, и она рассказала, что служит в банке, снимает квартиру, так что я могу не беспокоиться – «Ð¾Ñ‚ец» (она избегала называть имя бывшего мужа) выполняет свои финансовые обязательства.

А потом наступило то роковое воскресенье.

О том, что произошло на неделе, мне рассказал один из прихожан. Несколько ночей кряду я молил ангелов небесных вразумить меня и просветить, объяснить, что делать – выполнять ли мне мой долг перед Церковью или перед людьми. Но ангелы ко мне не снизошли, и тогда я попросил совета у викария. Тот объяснил мне, что Церковь сумела выжить лишь благодаря жесткому соблюдению всех своих догматов, а если бы мы начали делать исключения, то погибли бы еще в Средние Века. Точно зная все, что случится, я хотел было позвонить Афине, но она не оставила мне свой новый номер.

Руки мои дрожали, когда я поднял дарохранительницу, освящая хлеб. Я произносил слова апостолов, передаваемые на протяжении тысячелетий из поколения в поколение. Но тотчас мысли мои обратились к этой юной женщине с ребенком на руках – новом воплощении Пречистой Девы, чуде материнства и любви – которая, как всегда, стала в очередь и постепенно продвигалась к алтарю, чтобы получить причастие.

Думаю, большая часть общины уже знала о том, что произошло. Все смотрели на меня, ожидая, как я поведу себя. Со всех сторон меня окружали праведники, грешники, фарисеи, члены синедриона, апостолы, ученики, люди добрые и злые.

Афина остановилась передо мной и сделала то же, что всегда делала на причастии – закрыла глаза и открыла рот, чтобы получить плоть Христову.

Плоть Христова оставалась у меня в руках.

Афина открыла глаза в недоумении.

— Мы поговорим после, — шепнул я.

Но она не трогалась с места.

— Ты не одна здесь. Другие тоже ждут причастия. Поговорим потом.

— Что случилось? – во всеуслышание спросила она.

— Я сказал: «ÐŸÐ¾ÑÐ»Ðµ».

— Почему вы не даете мне причастие? За что унижаете меня перед всеми? Разве мало того, через что я уже прошла?

— Афина, догмат нашей церкви не допускает к причастию разведенных женщин. На этой недели Ñ‚Ñ‹ оформила развод. Поговорим потом.

Она не двигалась, и я жестом показал стоявшему позади, чтобы обошел ее. И, когда причастил последнего из прихожан, но еще не успел повернуться к алтарю, услышал этот голос.

Он не мог принадлежать девушке, которая пела под гитару, вознося хвалу Божьей Матери, а потом делилась со мной своими мечтами, и рассказывала мне о жизни святых, и чуть не плакала, жалуясь на свои семейные неурядицы. Так звучал бы голос раненого зверя, обрети он дар речи – зверя униженного и переполненного ненавистью.

— Будь проклято это место! Будь прокляты те, кто не слушает слов Христовых и превращает его учение в каменную постройку! Ибо Христос сказал: «ÐŸÑ€Ð¸Ð´Ð¸Ñ‚е ко мне, страждущие и обремененные, и Я успокою вас…» Я истерзана, я стражду, а вы не пускаете меня к Нему! Сегодня я поняла, как ваша церковь извратила Его слова и твердит отныне: «ÐŸÑ€Ð¸Ð´Ð¸Ñ‚е ко мне, следующие нашим правилам, а все прочие пусть пропадают!» Клянусь, что ноги моей больше не будет здесь! Меня еще раз бросили, и на этот раз причина – не в денежных трудностях, не в слишком раннем браке! Будь прокляты все, кто закрывает дверь перед матерью с ребенком! Ð’Ñ‹ хуже тех, кто не приютил у себя Святое Семейство! Тех, кто отверг Христа, когда он так нуждался в друге!

Она повернулась и вышла, рыдая. Я завершил службу, дал последнее благословение и направился прямо в ризницу – в это воскресенье не будет ни праздных разговоров, ни того, что у нас называется «Ð±Ñ€Ð°Ñ‚анием». Я стоял перед философской дилеммой: надо ли было предпочесть законы и установления Церкви тем словам, на которых она зиждется?

Я уже стар, Господь в любую минуту может призвать меня к себе. Я храню верность моей религии и убежден, что католицизм, невзирая на все свои ошибки, искренне пытается исправиться. На это уйдут годы, а, может быть, и десятилетия, но в один прекрасный день значение будет иметь только одно – любовь, звучащая в словах Христа: «ÐŸÑ€Ð¸Ð´Ð¸Ñ‚е ко мне, страждущие и обремененные, и Я успокою вас…» Я посвятил всю жизнь священнослужению и ни на миг не раскаиваюсь в своем решении. Но в такие минуты, как те, что случились в это воскресенье, я, хоть и не сомневаюсь в вере, начинаю сомневаться в людях.

Теперь, когда мне известно, как сложилась жизнь Афины, я спрашиваю себя: неужели все это началось именно тогда, на мессе, или давно уже копилось в ее душе? Я думаю о многих Афинах и Лукасах, которые развелись и утратили право на причастие – им остается лишь созерцать распятого, страдающего Христа и вслушиваться в его слова, а они далеко не всегда согласуются с законами Ватикана. Иногда эти люди отдаляются от церкви, но чаще продолжают приходить на мессу — просто оттого, что привыкли к этому, хотя чудо претворения вина и хлеба в кровь и плоть Христову для них – под запретом.

Еще я думаю, что Афина, выйдя из церкви, быть может, повстречала Иисуса. И с плачем бросилась в его объятия, в смятении прося объяснить, почему ее из-за какой-то бумажки с гербовыми марками, не имеющей никакого значения в плане духовном, не допускают в круг избранных.

Иисус же, глядя на Афину, быть может, ответил ей так:

— Видишь, дочь моя, я ведь тоже стою по эту сторону церковных врат. Меня уже так давно не пускают внутрь.

Следующая глава будет опубликована: 12.02.07

“Дорогие читатели, так как я не говорю на Вашем языке, то я попросил Издателя перевести мне Ваши послания. Ваши мысли о моей новой книге очень важны для меня.
С Любовью.”

Пауло Коэльо

Nyolcadik fejezet

Giancarlo Fontana atya

Láttam, amikor megérkezett a vasárnapi misére, ezúttal a csecsemÅ‘vel a karján. Tudtam, milyen nehéz idÅ‘ket élnek át, de egészen addig azt hittem, hogy csak a szokásos házastársi összetűzésekrÅ‘l van szó, amiken majd túlteszik magukat, hiszen mindkettejükbÅ‘l áradt a Jóság.

Már egy éve nem hozta magával a gitárját, hogy reggelente a zenéjével dicsÅ‘í­tse a Szűzanyát. Teljesen Viorelnek szentelte magát, akit volt szerencsém megkeresztelni, noha nem ismerek ilyen nevű szentet. De vasárnaponként továbbra is eljött a misére, és a végén, amikor mindenki hazament, mindig beszélgettünk egy kicsit. Azt mondta, hogy én vagyok az egyetlen barátja, és hogy eddig csak az Istent imádtuk együtt, de most meg kell osztania velem a földi nehézségeket is.

Jobban szerette Lukást, mint bármelyik férfit, akivel valaha is találkozott. Ő volt a gyermeke apja, Å‘ volt az az ember, aki mellett le akarta élni az életét, aki mindenrÅ‘l lemondott érte, és akinek volt bátorsága családot alapí­tani. Amikor elkezdÅ‘dtek a bajok, Athena próbálta megértetni vele, hogy mindez csak átmeneti, neki most a gyermeknek kell szentelnie magát, de ez a legkevésbé sem jelenti azt, hogy el akarja kényeztetni: amikor eljön az ideje, hagyni fogja, hogy egyedül nézzen szembe az élet kihí­vásaival. És attól fogva megint ugyanaz a nÅ‘ lesz, akit a férje megismert, sÅ‘t, talán még intenzí­vebb lesz a kapcsolatuk, mert most már ismerik egykori döntésük súlyát. De Lukás mellÅ‘zve érezte magát. És Athena hiába próbálta kétségbeesetten megosztani magát kettÅ‘jük között, mindig kénytelen volt választani – és ilyenkor, a legcsekélyebb habozás nélkül, mindig Viorelt választotta.

Csekély pszichológiai ismereteim birtokában azt mondtam neki, hogy nem elÅ‘ször hallok ilyen történetet, és hogy a férfiak az ilyen helyzetekben általában mellÅ‘zöttnek érzik magukat, de ez elmúlik; tudom, mert már sok ilyen esetet láttam a hí­vek körében. Egyik ilyen beszélgetésünk alkalmával Athena belátta, hogy talán valóban elsiette a dolgot, és a fiatal anyaság romantikus képe talán elhomályosí­totta elÅ‘tte a gyermekáldást követÅ‘ idÅ‘szak kihí­vásainak valódi súlyát. De most már késÅ‘ bánat.

Megkérdezte, tudnék e beszélni Lukással – aki soha nem jelent meg a templomban, vagy azért, mert nem hitt Istenben, vagy azért, mert vasárnap délelÅ‘ttönként inkább a fiával akart lenni. Én készségesen vállalkoztam a feladatra, amennyiben a férfi saját akaratából jön hozzám. De mire Athena elszánta magát, hogy megkéri a férjét, látogasson meg, bekövetkezett a legrosszabb: a férje elment otthonról.

Azt tanácsoltam neki, hogy legyen türelmes, de mélységesen megsebezték. Gyerekkorában egyszer már elhagyták, és minden gyűlöletét, amit a vér szerinti anyja iránt érzett, automatikusan átvitte Lukásra – bár, ha jól tudom, késÅ‘bb jó barátok lettek. De akkor Athena számára a létezÅ‘ legsúlyosabb bűn volt egy család szétverése.

Vasárnaponként továbbra is járt a templomba, de utána rögtön hazament, mert már nem volt kire hagynia a gyereket, aki rengeteget sí­rt a szertartás alatt, és ezzel zavarta a többieket. Egy ritka pillanatban, amikor sikerült beszélnünk, elmondta, hogy egy bankban dolgozik, kibérelt egy lakást, és ne aggódjak, az “žapa” (nem ejtette ki a férje nevét) eleget tesz pénzügyi kötelességeinek.

Aztán elérkezett az a végzetes vasárnap. Tudtam, mi történt a héten – az egyik hí­vÅ‘ elmesélte. Éjszakánként kértem az angyalokat, hogy adjanak tanácsot, és mondják meg, melyik í­géretemhez maradjak hű: az Egyháznak vagy az embereknek tett í­géretemhez. De mivel az angyal nem jött, a felettesemet kerestem föl, aki azt mondta, hogy az Egyház csak azért maradhatott fönn idáig, mert mindig szigorú volt a dogmáiban. S ha elkezdtünk volna kivételezni, már a középkorban elvesztünk volna. Pontosan tudtam, mi fog történni, fel akartam hí­vni Athenát, de az új telefonszámát nem adta meg.

Aznap reggel remegett a kezem, amikor a magasba emeltem az ostyát, hogy megszenteljem a kenyeret. Kimondtam a szavakat, amelyeket az évezredes szenthagyomány örökí­tett át az apostolok nemzedékein keresztül. De a gondolataim minduntalan visszatértek arra a lányra, a gyermekkel az ölében, Szűz Mária kései utóképére, az elhagyottságban és a magányban megtestesülÅ‘ csodálatos anyaságra és szeretetre, aki most is, mint mindig, beállt a sorba, és lassanként közeledett, hogy áldozzon.

Azt hiszem, a gyülekezet nagy része tudta, mi történik most. És mindenki engem nézett: várták a reakciómat. Néztek az igazak, a bűnösök, a farizeusok, a szanhedrin papjai, az apostolok, a taní­tványok, a jó- és a rosszakaratú emberek.

Athena megállt elÅ‘ttem, és úgy tett, mint mindig: behunyta a szemét, és kinyitotta a száját, hogy magához vehesse Krisztus testét.

De Krisztus teste ott maradt a kezemben.

Kinyitotta a szemét, és nem értette, mi történik.

– KésÅ‘bb beszélünk – suttogtam.

De nem mozdult.

– Mások is várnak a sorban. KésÅ‘bb beszélünk.

– Tessék? – A közelében mindenki hallhatta a kérdését.

– Majd késÅ‘bb beszélünk.

– Mért nem áldozhatok? Nem látja, hogy megaláz mindenki elÅ‘tt? Nem elég az, amin keresztülmentem?

– Athena, az Egyház tiltja, hogy az elvált emberek magukhoz vegyék a szent ostyát. A héten aláí­rtad a papí­rokat. KésÅ‘bb beszélünk – mondtam ismét.

De mivel nem mozdult, intettem a mögötte állónak, hogy kerülje ki. Tovább áldoztattam a hí­veket, mí­g végül az utolsó is visszament a helyére. És akkor történt: amikor elindultam az oltár felé, a hátam mögül meghallottam azt a hangot.

Ez a hang már nem azé a lányé volt, aki énekével dicsÅ‘í­tette a Szűzanyát, aki megosztotta velem a terveit, aki meghatódva mesélt a szentek életérÅ‘l, aki majdnem elsí­rta magát, amikor a házassági gondjairól beszélt. Ez a megalázott, megsebzett vadállat hangja volt, akinek a szí­ve megtelt gyűlölettel.

– ítkozott legyen ez a hely! – dörögte. – ítkozottak azok, akik soha nem hallották meg Krisztus hangját, és akik az üzenetét rideg kÅ‘épí­tménnyé változtatták. Mert Krisztus azt mondta: “žJöjjetek hozzám mind, akik fáradtak vagytok és terhet hordoztok, és én felüdí­tlek titeket” (Máté 11,28). Én pedig terhet hordozok, és megsebeztek, és mégsem engednek Hozzá. Most megértettem, hogy az Egyház meghazudtolja az Ő szavait, és azt mondja: Jöjjetek hozzám mindnyájan, tartsátok be a szabályainkat, és hagyjátok magukra a szenvedÅ‘ket!

Egy nÅ‘ az elsÅ‘ sorból rászólt, hogy hallgasson. De én hallani akartam, hallanom kellett. Megfordultam, és odaálltam elé, leszegett fejjel – mást nem tehettem.

– Esküszöm, hogy soha többet nem teszem be templomba a lábam. Most ismét elhagyott egy család, de ezúttal nem pénzügyi nehézségek, és nem is felelÅ‘tlenül korán kötött házasság miatt. ítkozott legyen mindenki, aki becsapja az ajtót anya és gyermeke elÅ‘tt! Olyanok vagytok, mint azok, akik nem fogadták be a Szent Családot, olyanok vagytok, mint az, aki megtagadta Krisztust, amikor Neki a legnagyobb szüksége lett volna a barátaira!

Azzal sarkon fordult, és zokogva kirohant, gyermekével a karján. Én pedig befejeztem a szertartást, megáldottam a hí­veket, és egyenesen a sekrestyébe mentem: most nem volt kedvem az ájtatossághoz, sem pedig a haszontalan társalgáshoz. Azon a vasárnapon filozófiai dilemma elé kerültem: az intézményt választottam, ahelyett hogy azok mellett a szavak mellett döntöttem volna, amelyeken az intézmény alapult.

Már öreg vagyok, Isten bármelyik pillanatban magához szólí­that. Hű maradtam a hitemhez, és azt hiszem, hogy vallásom – minden hibája ellenére – Å‘szintén azon van, hogy megváltozzon. Ez évtizedekbe, vagy akár évszázadokba is telhet, de egy napon majd nem fog számí­tani semmi más, csak a szeretet, és Krisztus szava: “žJöjjetek hozzám mind, akik fáradtak vagytok és terhet hordoztok, és én felüdí­tlek titeket.” Egész életemet a papi hivatásnak szenteltem, és egy pillanatig sem bánom ezt a döntésemet. De az olyan pillanatokban, mint az a vasárnapi, ha a hitemben nem is, az emberekben néha megrendül a bizalmam.

Tudom, mi történt azóta Athenával, és azt kérdezem magamban: talán minden akkor és ott kezdÅ‘dött, vagy a csí­rája már benne volt a lelkében? A sok Athenára és Lukásra gondolok, akik elváltak, és most emiatt nem kaphatják meg az eukarisztia szentségét: nekik csak a szenvedÅ‘ és megfeszí­tett Krisztus képe jut, és az Ő szavai – amelyek nem mindig állnak összhangban a Vatikán törvényeivel. Az ilyen emberek néha elhagyják az egyházat, de többségük továbbra is jár a vasárnapi misére, mert megszokta, bár tudja, hogy a kenyér és a bor átváltozása az íšr testévé és vérévé számára többé nem elérhetÅ‘.

íšgy képzelem, hogy amikor Athena távozott a templomból, találkozhatott Jézussal. Talán zokogva a karjaiba vetette magát, és arra kérte, hogy magyarázza meg neki, miért kell kí­vül rekednie egy darab papí­r miatt, aminek spirituális sí­kon a legcsekélyebb jelentÅ‘sége sincs, kizárólag a központi nyilvántartást és az adóhivatalt érdekli.

És Jézus talán ránézett, és í­gy felelt:

– Nézz csak rám, leányom, én is kí­vül állok. Már nagyon régóta nem engednek be oda.

A következÅ‘ fejezet feltöltése: 09.02.07

Kedves Olvasóim, mivel nem beszélem a nyelvüket, megkértem a kiadót, hogy üzeneteiket fordí­tsa le nekem, ugyanis nagyon sokat jelent tudnom, hogy új könyvem milyen gondolatokat és érzéseket ébreszt.

Szeretettel:

Paulo Coelho

الفصل الثاني

 

أندريا ماك كاين، 32 سنة، ممثّلة مسرحية

«Ù„ا يمكن لأحد التلاعب بغيره. في أي علاقة، يكون الطرفان على علم بما يقومان به، حتى وإن تذمّر أحدهما لاحقاً لأنه استُغلّ».

هذا ما دَرَجَتْ أثينا على قوله، لكنها تصرّفت بشكل مُغاير، لأنها استغلّتني وتلاعبت بي من دون أن تقيم وزناً لمشاعري. وبما أننا في صدد الكلام عن السحر، فإن ذلك يجعل من الاتّهام أكثر خطورة؛ في النهاية، كانت أثينا معلّمتي، مسؤولة عن تمرير الألغاز المقدّسة، بإيقاظ القوة المجهولة التي نمتلكها جميعاً. عندما نركب عباب هذا البحر المجهول، نثق ثقة عمياء بمن يرشدنا، معتقدين أنّ مدى معرفتهم يفوق معرفتنا.

أضمن أن الأمر ليس كذلك. أقصد أثينا وإدّا، وكل الأشخاص الذين تعرّفتهم من خلالهما. أخبرتني أنها كانت تتعلّم وهي تعلِّم، ومع أنني رفضت تصديق ذلك أولاً، فقد تمكّنت لاحقاً من التفكير في أن ذلك كان على الأرجح صحيحاً. أدركتُ أن ذلك كان إحدى طُرقها الكثيرة لجعلنا نُلقي بدروعنا ونستسلم لسحرها.

إن الغائصين في بحث روحاني لا يفكّرون، إنهم ببساطة يريدون النتائج. يريدون الشعور بأنهم أقوياء وبفوقية على الجماعات المجهولة الإسم. هم يريدون التميُّز. تلاعبت أثينا بمشاعر الآخرين بطريقة مروّعة جداً.

أعي أنها كانت يوماً شديدة الإعجاب بالقديسة «ØªØ±ÙŠØ²Ø§ الطفل يسوع». لست مهتمّة المذهب الكاثوليكي. وقد سمعت أن تريزا، خَبِرت نوعاً من الاتحاد الصوفي والجسدي مع الله. ذكرت أثينا ذات مرة أنها ترغب في أن تعيش هذه الحالة. كان حرّيٌ بها إذاً أن تدخل ديراً وتكرّس حياتها للصلاة أو لخدمة الفقراء. ولو حدث ذلك، لحظي العالم بنفع أكبر وبخطورة أقلّ بكثير من استغلال الموسيقى والطقوس لاستمالة الناس إلى نوع من إيقاعهم في حالة من الانتشاء وضعتهم على احتكاك مع الأفضل والأسوأ في ذواتهم.

قصدتها عندما كنت أبحث عن معنى لحياتي، مع أنني لم أقل الكثير في لقائنا الأول. كان عليّ أن أدرك منذ البداية أنّ أثينا لم تكن مهتمّة كثيراً بذلك؛ أرادت أن تحيا، أن ترقص، أن تمارس الحب، أن تسافر، أن تجمع الناس من حولها لتُظهر لهم كم حكيمة هي، للتباهي بما وُهبت لاستفزاز الجيران، لاستغلال كل دَنَسٍ فينا إلى أقصى الحدود. مع أنها حاولت مراراً إضفاء بعض البريق الروحاني على ذلك المسعى.

كلما التقينا، لتأدية مراسم سحر أو لتناول كأس معاً، كنت مدركة لقوّتها. كانت شديدة لدرجة أنني كدت ألمسها. في البدء، افتُتنتُ وأردت أن أكون مثلها. لكن، ذات يوم، كنا في حانة، وأخذت تتكلّم عن «Ø§Ù„مذهب الثالث» المتعلّق بالجنس. فعلت بذلك أمام حبيبي. تذرّعت بأنها كانت تعلّمني أمراً. كان هدفها الحقيقي، في رأيي، إغواء الرجل الذي أهوى.

وبالطبع، نجحتْ.

ليس مستحسناً الكلام بالسوء عمَّن فارقوا الحياة إلى عالم الأطياف. مع ذلك، لا يتوجّب على أثينا أن تَلصق ذلك بي. لكن بجميع تلك القوى التي وجّهتها إلى ناحية منفعتها الخاصة، بدل أن تكرِّسها لخير الإنسانية ولتنوُّرها الروحاني الذاتي.

وفوق كل ذلك، أنها لو لم تقم بذلك بدافع لفت الأنظار، لكان كل ما بدأناه معاً قد نجح تماماً. ولو أنها تصرّفت بتكتّم أكبر، لكنا الآن ننجز المهمة التي أُنيطت بنا. لكنها عجزت عن كبح جماحها؛ ظنّت أنها ربّة الحقيقة، قادرة على تخطّي كل الحواجز بمجرد استخدام قوى إغوائها.

والنتيجة؟ تُركتُ وحيدة. ولا يسعني ترك العمل غير مُنجزٍ. عليّ الاستمرار حتى النهاية، مع أنني أشعر أحياناً بأنني شديدة الضعف ومثبطة الهِمّة.

لم أفاجأ بالطريقة التي انتهت فيها حياتها: كانت تتودّد إلى الخطر دوماً. يُقال إن المنفتحين أتعس من الانطوائيين، وعليهم التعويض عن ذلك بالإثبات لأنفسهم على الدوام كم هم سعداء، في رضا، ومتصالحون مع الحياة. في حالتها، على الأقلّ، يصحّ ذلك بحقّ.

كانت أثينا مدركة لقوّة حضورها، وجعلت كلّ من أحبّها يُعاني.

أنا ضمناً.

الفصل التالي سيعرض في 10/02/2007

أعزّائي القرّاء،

بما أنه ليس في إمكاني التحدّث بلغتكم، طلبت من شركة المطبوعات للتوزيع والنشر، الناشر باللغة العربية، أن تترجم لي كل تعليقاتكم القيّمة على روايتي الجديدة. ملاحظاتكم وآراؤكم تعني لي الكثير.

مع حبّي،

باولو كويليو

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Лукас Йессен-Петерсен, бывший муж

Когда родился Виорель, мне исполнилось 22 года. Теперь я уже был не студент, только что женившийся на своей бывшей однокашнице, а взрослый человек, несущий на своих плечах тяжкое бремя ответственности за семью. Мои родители, даже не появившиеся на церемонии бракосочетания, предложили, если я разведусь, высылать определенную сумму на содержание и воспитание ребенка (переговоры об этом вел отец, а мать только рыдала в трубку, то твердя, что я сошел с ума, то повторяя, что ей так хочется взять на руки внука). Я надеялся, что когда со временем они поймут мою любовь к Афине и мое решение делить с нею жизнь, это сопротивление ослабеет.

Ничего подобного. И теперь мне было необходимо кормить семью. Я бросил университет, хотя до защиты диплома оставалось недолго. И вскоре состоялся телефонный разговор с отцом, который грозил лишить меня наследства, но в том случае, если одумаюсь, обещал мне, как он выразился, «Ð²Ñ€ÐµÐ¼ÐµÐ½Ð½ÑƒÑŽ финансовую помощь». Юношеский романтизм требует от нас радикальных поступков, и я отказался, заявив, что справлюсь со своими проблемами сам.

До рождения сына Афина старалась помочь мне лучше понимать себя самого. И происходило это не благодаря сексу – очень робкому, надо признаться – но через посредство музыки.

Музыка – сверстница рода человеческого, объясняли мне потом. Наши далекие предки передвигались с места на место налегке, но, как установила современная археология, кроме самого необходимого скарба обязательно брали с собой и музыкальный инструмент – чаще всего барабан. Музыка ведь не только умиротворяет, или развлекает, или услаждает наш слух – нет, это еще и идеология. Скажи мне, какую музыку Ñ‚Ñ‹ слушаешь, и я скажу тебе, кто Ñ‚Ñ‹.

Наблюдая за тем, как танцевала Афина во время своей беременности, слушая, как она играет на гитаре, чтобы ребенок, которого она носит, был спокоен и знал, что его любят, я начал понимать, что ее мировоззрение сильно влияет и на мою жизнь. Когда новорожденного Виореля принесли домой, мы прежде всего дали ему послушать адажио Альбинони. Когда у нас случались ссоры, именно сила музыки – хоть я так и никогда и не смог установить никакой логической связи между тем и другим – выводила нас из трудных положений.

Впрочем, вся эта романтика денег заработать не помогала. Я ни на чем играть не умел и не смог бы даже устроиться в какой-нибудь бар развлекать клиентов, а потому в конце концов нашел себе место расчетчика в одной строительной фирме. Оплата была сдельная – и более чем скромная – а потому я уходил рано, а возвращался поздно. Сына почти не видел – он спал – и почти не мог разговаривать с Афиной или заниматься с ней любовью, потому что она была слишком утомлена. Я без конца задавал себе один и тот же вопрос: когда же мы сумеем поправить наши финансовые дела и обретем достоинство, которого заслуживаем? Хотя я соглашался с Афиной, когда она говорила, что в большинстве случаев диплом – вещь бесполезная, однако в инженерном деле, например (как в юриспруденции и медицине) самое главное – сумма технических познаний, без которых мы будем рисковать жизнью других людей. А мне пришлось прервать обучение делу, которое я сам для себя выбрал, и отказаться от мечты, которая была очень важна для меня.

Начались ссоры. Афина жаловалась, что я уделяю мало внимания ребенку, что тот нуждается в отце, что, в конце концов, могла бы обойтись и без меня, чтоб не создавать мне столько проблем. Не раз уже я хлопал дверью и уходил из дому, крикнув напоследок, что она меня не понимает, и что я не понимаю, как согласился на это «Ð±ÐµÐ·ÑƒÐ¼Ð¸Ðµ» – обзавестись в двадцать лет семьей, не успев стать на ноги. Секс постепенно тоже сошел на нет – от усталости ли, или от того, что мы постоянно раздражали друг друга.

Я пребывал в подавленном состоянии, считая, что женщина, которую я люблю, использует меня в своих целях. Афина замечала мою депрессию, но вместо того, чтобы помочь мне, сосредоточила всю свою энергию на сыне и на занятиях музыкой. Время от времени я разговаривал с родителями и неизменно слышал, что «Ð¾Ð½Ð° завела ребенка, чтобы удерживать тебя».

С другой стороны, очень усилилась ее религиозность. Она потребовала, чтобы новорожденного окрестили по всем правилам, и выбрала ему имя Виорель – румынского, кажется, происхождения. Я думаю, если не считать нескольких эмигрантов, это был единственный Виорель на всю Англию, но мне это имя нравилось, и я осознавал, что Афина устанавливает какую-то странную связь с прошлым, которое толком и прожить-то не успела – с сиротским приютом в Сибиу.

Я пытался приспособиться ко всему, но чувствовал, что теряю Афину из-за ребенка. Ссоры происходили все чаще, Афина стала грозить, что уйдет из дому, потому что Виорель «Ð½Ð°Ñ…ватывается» отрицательной энергии из-за нездоровой обстановки. И однажды вечером, после очередной такой угрозы из дому ушел я, думая, впрочем, что немного остыну и вернусь.

Я бесцельно бродил по Лондону, проклиная свой выбор, и сына, и жену, которой, как мне казалось, нет до меня никакого дела. Вошел в первый попавшийся бар рядом со станцией метро, выпил четыре порции виски. Когда же в 11 вечера бар закрылся, в магазине, торгующем до поздней ночи, купил еще бутылку, уселся на площади и продолжал пить. Подошли какие-то юнцы, попросили «ÑƒÐ³Ð¾ÑÑ‚ить», я отказал, и меня избили. Тут же появилась полиция, и нас всех отправили в участок.

Освободили меня лишь после того, как я внес залог. Я, разумеется, сказал, что у меня ни к кому нет претензий, что ссора возникла на пустом месте – иначе мне в течение нескольких месяцев пришлось бы ходить в суд как жертве нападения. Стоит добавить, что я был пьян до такой степени, что, выходя, упал на стол одного из инспекторов. Тот сильно разозлился, но вместо того, чтобы арестовать меня, просто вытолкал вон.

На улице меня поджидал один из тех юнцов. Он поблагодарил меня за то, что я не настаивал на возбуждении дела. Я был весь перемазан грязью и кровью, и он предложил мне где-нибудь переодеться, а в таком виде домой не ходить. Мне бы пойти своей дорогой, а я попросил его об одолжении – выслушать меня, ибо я должен выговориться.

И целый час он молча слушал мои излияния. На самом деле я говорил не с ним, а с самим собой – с молодым человеком, перед которым открывалось блестящее будущее и вся жизнь была впереди, семья которого обладала нужными связями, способными открыть любые двери. А теперь он казался одним из бродяг из Хемпстеда – пьяный, грязный, безмерно утомленный, близкий к отчаянью и без гроша в кармане.

Досказывая свою историю, я уже отчетливо понимал, в каком положении очутился и что сделал со своей жизнью, поверив, будто любовь способна спасти все. Это не так: любовь порой толкает нас в пропасть, но это еще полбеды – хуже, что с собою мы увлекаем к гибели близких и любимых. Ð’ данном случае я готов был погубить не только себя, но и Афину с Виорелем.

Ð’ этот миг я повторил себе: «Ð¯ – мужчина, а не юнец, родившийся в золотой колыбельке, я – мужчина и должен достойно ответить на вызов судьбы». И двинулся домой. Афина уже спала, взяв к себе в постель Виореля. Я принял душ, выбросил грязную одежду в мусорный бак, вернулся и лег, удивительным образом протрезвев.

А наутро сказал жене, что хочу развестись с ней. «ÐŸÐ¾Ñ‡ÐµÐ¼Ñƒ?», спросила она.

— Потому что люблю тебя. И нашего ребенка. А я только и делаю, что проклинаю вас обоих за то, что не дали исполниться моей мечте стать архитектором. Если бы мы немного подождали, все пошло бы иначе, но Ñ‚Ñ‹ думала только о своих планах, позабыв включить в них меня.

Афина никак не отозвалась на это. Она словно бы ждала от меня такого или бессознательно подталкивала меня к подобному шагу.

Я ждал, что она попросит меня не уходить. Но она сохраняла безразличную и кроткую покорность судьбе, а озабочена была лишь тем, чтобы звук наших голосов не разбудил ребенка. Тут я окончательно убедился, что Афина никогда меня не любила: я был для нее способом исполнить ее безумное намерение – в восемнадцать лет родить ребенка.

Я предложил ей остаться в этой квартире, однако она ответила отказом: переедет к матери, поживет какое-то время у нее, найдет себе работу и снимет собственное жилье. Спросила, смогу ли я давать какие-то деньги для Виореля. Я тотчас пообещал.

Потом поднялся, в последний раз приник к ее губам долгим поцелуем, настойчиво повторил свое предложение остаться в этой квартире и услышал в ответ, что Афина уедет к матери, как только соберет свои вещи. Я переехал в дешевый отель и каждый вечер ждал, что она позвонит и попросит вернуться, чтобы начать новую жизнь… Я был готов продолжать и старую, ибо наш разрыв ясно дал мне понять, что на всем белом свете нет для меня никого дороже, чем моя жена и мой сын.

Через неделю она позвонила – но лишь для того, чтобы сказать, что перевезла вещи и возвращаться не собирается. Еще две недели спустя я узнал, что она сняла маленькую мансарду на Бассет-Роуд, то есть каждый день с ребенком на руках взбирается и спускается по крутым ступеням. По истечении двух месяцев мы наконец подписали все бумаги.

Так я навсегда расстался со своей истинной семьей. А семья, в которой я родился, приняла меня с распростертыми объятиями.

После того как мы расстались, я, испытывая настоящие душевные муки, постоянно спрашивал себя: неужто и впрямь я сделал неверный, опрометчивый шаг, повторив ошибку, свойственную людям, в отрочестве читавших слишком много романов про любовь и во что бы то ни стало желавших повторить историю Ромео и Джульетты? Когда боль утихла – а такие раны исцеляет только время – я осознал, что судьба послала мне ту единственную женщину, которую я способен был бы любить всю жизнь. Каждый миг, проведенный рядом с нею, – бесценен, и, несмотря на то, что случилось, я повторил бы каждый сделанный мною шаг.

А время не только залечило раны, но и продемонстрировало мне кое-что забавное: не обязательно любить всю жизнь одного и того же человека. Я снова женился, я счастлив с моей второй женой и не могу себе представить, как бы я жил без нее. Причем это не заставляет меня отречься от всего, чем я жил прежде, тем более что я предусмотрительно избегаю сравнивать прежнее свое бытие с нынешним. Любовь нельзя измерить, как длину дороги или высоту здания.

От моего брака с Афиной осталось и еще одно чрезвычайно значительное явление – наш сын, плод ее заветной мечты, которую она открыла мне еще до того, как мы поженились. У меня есть сын и от второго брака, но теперь – не в пример тому, как обстояло дело двенадцать лет назад – я превосходно подготовлен ко всем взлетам и падениям отцовства.

Однажды, когда я заехал за Виорелем – он проводит у нас уик-энды – я набрался духу и задал Афине мучивший меня вопрос: почему она так спокойно восприняла мое решение уйти от нее?

— Потому что привыкла всю жизнь сносить страдания молча, — сказала она.

И лишь после этого обняла меня и выплакала все слезы, которые ей хотелось пролить в этот день.

Следующая глава будет опубликована: 07.02.07

“Дорогие читатели, так как я не говорю на Вашем языке, то я попросил Издателя перевести мне Ваши послания. Ваши мысли о моей новой книге очень важны для меня.
С Любовью.”

Пауло Коэльо

Hetedik fejezet

Lukás Jessen-Petersen, a volt férj

Amikor Viorel megszületett, én éppen betöltöttem a huszonkettedik évemet. Már nemcsak diák voltam, aki feleségül vette a volt évfolyamtársát, hanem férfi, akinek el kell tartania a családját, és óriási nyomás nehezedik a vállára. A szüleim persze meg sem jelentek az esküvÅ‘n, és minden anyagi támogatást ahhoz a feltételhez kötöttek, hogy elválok a feleségemtÅ‘l, és magamhoz veszem a fiamat (jobban mondva csak apám mondta ezt, mert az anyám gyakorta telefonált zokogva, hogy Å‘rült vagyok, de Å‘ mégis annyira szeretné magához ölelni az unokáját). Reménykedtem benne, hogy idÅ‘vel, ha látják Athena iránt érzett szerelmemet és kitartásomat, megenyhülnek.

De nem enyhültek meg. így hát nekem kellett gondoskodnom a feleségemrÅ‘l és a gyermekemrÅ‘l. Kiiratkoztam a mérnöki karról. Erre felhí­vott az apám, és azzal fenyegetÅ‘zött, hogy ha í­gy folytatom, kizár az örökségbÅ‘l, ha azonban visszamegyek az egyetemre, megfontolja, hogy támogasson, “žátmenetileg”, ahogy Å‘ mondta. Visszautasí­tottam: az ifjúkori romantika megköveteli, hogy radikálisak legyünk. Azt mondtam, egyedül is meg tudom oldani a problémáimat.

Terhessége alatt Athena elkezdte jobban megértetni magát velem. És ezt nem a szexuális kapcsolatunkon keresztül tette – ami, bevallom, nagyon szemérmes volt -, hanem a zene által.A zene olyan régi, mint maga az ember – mint késÅ‘bb megtudtam. Őseink, akik barlangról barlangra jártak, nem tudtak túl sok dolgot magukkal vinni, de a modern régészet azt támasztja alá, hogy kevés élelmük mellett mindig volt a csomagjukban valamilyen hangszer, általában dob. A zene nemcsak megnyugtat és szórakoztat, hanem jóval több annál: világnézet. Az embereket meg lehet ismerni a zenén keresztül, amit hallgatnak.

Elnézve Athenát, ahogy várandósan táncol, és ahogy gitározik a babának, hogy megnyugtassa, és megértesse vele, hogy szereti, hagytam, hogy engem is magával ragadjon, hogy világlátása az én életemet is megfertÅ‘zze. Amikor Viorel megszületett, hazajövet az elsÅ‘ dolgunk az volt, hogy itthon meghallgattattuk vele Albinoni Adagióját. Ha veszekedtünk, a zene ereje segí­tett átvészelni a nehéz pillanatokat – noha semmiféle logikus kapcsolatot nem látok a kettÅ‘ között, kivéve, ha a hippikre gondolok.

De hiába minden romantika: a pénzszerzéshez ez nem volt elég. Mivel nem játszom egyetlen hangszeren sem, és egy bárban sem lennék képes szórakoztatni a vendégeket, végül is csak egy épí­tÅ‘ipari cégnél tudtam elhelyezkedni gyakornokként, és szerkezeti számí­tásokat végeztem. Nagyon alacsony volt az órabérem, ezért igen korán elmentem otthonról, és csak késÅ‘ este tértem vissza. Alig láttam a fiamat – aki olyankor is aludt – és gyakorlatilag nem tudtam sem beszélgetni, sem szeretkezni a feleségemmel, aki teljesen kimerült. Minden éjjel azon törtem a fejem, mikor oldódnak meg a megélhetési gondjaink, és mikor élhetünk már emberhez méltó életet, amilyet érdemlünk? Bár általában véve egyetértek Athenával, amikor a diploma feleslegességérÅ‘l beszél, a mérnöki pályán (meg például a jogi vagy az orvostudományi) területen elengedhetetlen egy sor szakmai ismeret elsajátí­tása, hiszen emberéletek forognak kockán. Én pedig kénytelen voltam félbeszakí­tani a tanulmányaimat, és feladni az álmomat, hogy azzal foglalkozhassak, amivel szeretnék.

És elkezdÅ‘dtek a viták. Athena a szememre vetette, hogy keveset foglalkozom a gyerekkel, akinek apára is szüksége van, és ha csak gyereket akart volna, azt nélkülem is meg tudta volna csinálni. Legalább nem okozott volna nekem annyi gondot. Nemegyszer becsaptam az ajtót, és kimentem az utcára, miközben azt kiabáltam, hogy nem ért meg engem, és én sem értem, hogy mehettem bele ebbe az “žÅ‘rültségbe”, hogy gyerekünk legyen húszévesen, mielÅ‘tt még megalapozzuk, legalább minimálisan, az egzisztenciánkat. Szép lassan felhagytunk a szeretkezéssel, talán a fáradtság miatt, talán az örökös veszekedések miatt.

Depressziós lettem, és úgy éreztem, hogy a nÅ‘, akit szerettem, csak kihasznált és manipulált. Athena észrevette egyre furcsább lelkiállapotomat, de ahelyett, hogy segí­tett volna, inkább elfordult tÅ‘lem, és csak Viorelre meg a zenére koncentrált. A munkámba menekültem. Ha néha beszéltem a szüleimmel, mindig azt kellett hallgatnom, hogy “žazért esett teherbe, hogy megfogjon magának”.

Másrészt nagyon felerÅ‘södött a vallásossága. Követelte, hogy azonnal kereszteltessük meg a fiunkat, mégpedig arra a névre, amit Å‘ talált ki – a román Viorelre. Azt hiszem, néhány bevándorlótól eltekintve Angliában senkit nem hí­vnak Viorelnek, de nagyon kreatí­vnak találtam az ötletet, és éreztem, hogy ezzel is valamiféle kapcsolatot keres ahhoz a múlthoz, amelyet nem is élt át – vagyis gyakorlatilag ahhoz a pár héthez, amit a nagyszebeni árvaházban töltött.

Én igyekeztem mindent elfogadni – de úgy éreztem, hogy a gyerek miatt veszí­tem el Athenát. Egyre gyakoribbá váltak köztünk a veszekedések, fenyegetÅ‘zött, hogy elhagy, mert Viorelre folyamatosan átárad a vitáink “žnegatí­v energiája”. Aztán egy este, újabb fenyegetÅ‘zéseket követÅ‘en, végül nem Å‘, hanem én mentem el hazulról, abban a hitben, hogy rögtön visszatérek, ha lehiggadtam egy kicsit.

Elindultam London utcáin, céltalanul, átkozva az életet, amit választottam, a fiút, akit elfogadtam, és a nÅ‘t, akit szemmel láthatólag nem érdekel már, hogy vele vagyok e vagy sem. Beléptem a legelsÅ‘ presszóba, az egyik metrómegálló közelében, és megittam négy whiskyt. Amikor este tizenegykor bezárt a presszó, bementem egy éjjel-nappali boltba, vettem még egy whiskyt, és leültem egy padra a téren, hogy tovább igyak. Megjelent egy fiatalokból álló banda, és az egyikük felszólí­tott, hogy osszam meg velük az italomat. Én nemet mondtam, erre megütöttek. Rögtön jöttek a rendÅ‘rök, és mindannyian a kapitányságon kötöttünk ki.

Engem rögtön elengedtek, miután vallomást tettem. Természetesen nem indí­tottam eljárást, mert semmi kedvem sem volt hónapokat tölteni azzal, hogy folyton megjelenjek a bí­róságon. Amikor hazaindultam, olyan részeg voltam, hogy rázuhantam az egyik rendÅ‘r asztalára, de Å‘, szerencsére, ahelyett hogy letartóztatott volna hatósági személy ellen elkövetett erÅ‘szak miatt, inkább kilökött az utcára.

És ott állt az egyik támadóm, aki megköszönte, hogy nem tettem feljelentést. Megjegyezte, hogy csupa sár és vér vagyok, és azt tanácsolta, hogy öltözzek át, mielÅ‘tt hazamegyek. Én pedig megkértem egy szí­vességre: hogy hallgasson meg, mert muszáj valakinek kiöntenem a szí­vem.

Egy órán keresztül hallgatta a sirámaimat. Valójában nem is neki beszéltem, hanem magamnak, annak a fiúnak, aki elÅ‘tt ott áll az egész élet, a fényes karrier, mögötte egy befolyásos család, amelynek kapcsolatai révén minden kapu kinyí­lhat elÅ‘tte. Csakhogy ez a fiú jelen pillanatban pontosan úgy néz ki, mint egy hampsteadi csavargó (Hampstead London egyik városrésze – a szerkesztÅ‘ megjegyzése), részeg, fáradt, levert, és nincs egy vasa sem. És mindez a felesége miatt, aki rá se hederí­t.

Mire a történetem végére értem, már tisztábban láttam a helyzetemet: az életet, amit én választottam, abban a hitben, hogy a szerelem mindent legyÅ‘z. Csakhogy ez nem igaz: gyakran éppen hogy szakadékba sodor, azzal a súlyosbí­tó körülménnyel, hogy általában a szeretteinket is magunkkal rántjuk. Vagyis jelen esetben nemcsak a saját életemet készültem tönkretenni, hanem Athena és Viorel életét is.

Akkor újra elismételtem magamban, hogy felnÅ‘tt férfi vagyok, aki méltósággal néz szembe a kihí­vásokkal, nem pedig holmi aranybölcsÅ‘be született úrfi. Hazamentem, Athena már aludt a babával a karján. Megfürödtem, még egyszer kimentem, hogy kidobjam a kukába a szennyes ruháimat, aztán lefeküdtem, furcsamód egészen józan állapotban.

Másnap kijelentettem, hogy el akarok válni. Megkérdezte, miért.

– Mert szeretlek. Szeretem Viorelt. És mostanában nem csinálok semmi mást, mint hogy folyton titeket okollak, amiért lemondtam az álmomról, hogy mérnök legyek. Ha vártunk volna egy kicsit, egész máshogy történtek volna a dolgok, de te csak a saját terveidre gondoltál, és engem kihagytál belÅ‘lük.

Athena nem felelt, mintha már várta volna, sÅ‘t – ha öntudatlanul is, de – maga provokálta volna ki, hogy ezt mondjam.

Vérzett a szí­vem, mert azt reméltem, hogy könyörögni fog: maradjak. De Å‘ nyugodt maradt, nem ellenkezett, és csak azzal volt elfoglalva, nehogy a baba meghallja a beszélgetésünket. Ez volt az a pillanat, amikor rádöbbentem, soha nem szeretett, csak eszköz voltam, hogy megvalósí­thassa ezt az Å‘rült álmát, hogy tizenkilenc évesen teherbe essen.

Azt mondtam, hogy övé lehet a ház és a bútorok, de Å‘ visszautasí­tott: hazamegy a szüleihez egy idÅ‘re, állást keres, és aztán lakást bérel magának. Megkérdezte, tudom e majd támogatni a gyermek eltartásában. Azonnal igent mondtam.

Felálltam, még egyszer, utoljára hosszan megcsókoltam, és kérleltem, hogy maradjon itt, de Å‘ kijelentette: amint összepakolta a holmiját, visszaköltözik a szüleihez. Addig én beköltöztem egy olcsó szállodába, és minden éjjel azt vártam, hogy telefonál, és megkér, hogy menjek vissza hozzá és kezdjünk új életet – még arra is kész voltam, hogy ha kell, a régit folytassam vele, mert a különválás megértette velem, hogy a világon semmi nem olyan fontos számomra, mint a feleségem és a fiam.

Egy hét múlva végre felhí­vott. De csupán annyit mondott, hogy elvitte minden holmiját, és többet nem fog visszatérni. íšjabb két hét elteltével megtudtam, hogy egy kis padlást bérel a Basset Roadon, és mindennap meg kell másznia három emeletet, a gyermekkel a karján. Két hónap múlva aláí­rtuk a papí­rokat.

Az igazi családom örökre elhagyott. Az a család pedig, amelybe beleszülettem, tárt karokkal fogadott.

A válásunk és az azt követÅ‘ pokoli szenvedés után ismét föltettem magamban a kérdést, hogy nem volt e Å‘rült és elhibázott döntés mindent feladni a szerelemért, felelÅ‘tlenül, mint azok az emberek, akik kamaszkorukban túl sok szerelmes regényt olvastak, és mindenáron meg akarják ismételni Rómeó és Júlia történetét. De amikor valamelyest enyhült a fájdalmam – és erre egyetlen orvosság létezik: az idÅ‘ -, megértettem, mekkora ajándék volt az élettÅ‘l, hogy találkozhattam az egyetlen nÅ‘vel, akit szeretni tudtam. Minden vele töltött percért megérte, és a történtek ellenére habozás nélkül újra megismételném minden egyes lépésemet, ha módomban állna.

De az idÅ‘, azon kí­vül, hogy begyógyí­totta a sebeimet, valami egészen különöset is tartogatott a számomra: megmutatta, hogy életünk során képesek vagyunk egynél több embert is szeretni. íšjra megnÅ‘sültem, és boldog vagyok a feleségem oldalán, és el sem tudom képzelni, mi lenne velem nélküle. De ez nem jelenti azt, hogy megtagadom a múltamat, és kí­nosan ügyelek arra, hogy ne hasonlí­tgassam össze a két kapcsolatot, mert tudom, hogy a szeretetet nem lehet úgy mérni, ahogy egy út hosszát vagy egy épület magasságát.

És maradt valami nagyon fontos az Athenával való kapcsolatomból: egy fiú, az Å‘ nagy álma, amit nyí­ltan közölt velem, mielÅ‘tt összeházasodtunk. A második feleségemtÅ‘l is van egy fiam, és most már jobban föl vagyok készülve az apaság nehézségeire és örömeire, nem úgy, mint tizenkét évvel ezelÅ‘tt.

Egyszer, amikor elmentem Viorelért, hogy velem töltse a hétvégét, megpróbáltam felvetni a témát. Megkérdeztem Athenát, miért volt olyan nyugodt, amikor megmondtam neki, hogy el akarok válni.

– Mert az élet megtaní­tott némán szenvedni – felelte.

És csak ekkor ölelt át, és csak ekkor sí­rta el magát, hogy végre kiengedje a könnyeit, amiket azóta hordozott magában.

A következÅ‘ fejezet feltöltése: 05.02.07

Kedves Olvasóim, mivel nem beszélem a nyelvüket, megkértem a kiadót, hogy üzeneteiket fordí­tsa le nekem, ugyanis nagyon sokat jelent tudnom, hogy új könyvem milyen gondolatokat és érzéseket ébreszt.

Szeretettel:

Paulo Coelho